|
I
В больничном
дворе стоит небольшой флигель, окруженный целым лесом репейника,
крапивы и дикой конопли. Крыша на нем ржавая, труба наполовину
обвалилась, ступеньки у крыльца сгнили и поросли травой, а от
штукатурки остались одни только следы. Передним фасадом обращен
он к больнице, задним - глядит в поле, от которого отделяет его
серый больничный забор с гвоздями. Эти гвозди, обращенные
остриями кверху, и забор, и самый флигель имеют тот особый
унылый, окаянный вид, какой у нас бывает только у больничных и
тюремных построек.
Если вы не
боитесь ожечься о крапиву, то пойдемте по узкой тропинке,
ведущей к флигелю, и посмотрим, что делается внутри. Отворив
первую дверь, мы входим в сени. Здесь у стен и около печки
навалены целые горы больничного хлама. Матрацы, старые
изодранные халаты, панталоны, рубахи с синими полосками, никуда
не годная, истасканная обувь - вся эта рвань свалена в кучи,
перемята, спуталась, гниет и издает удушливый, запах.
На хламе всегда
с трубкой в зубах лежит сторож Никита, старый отставной солдат с
порыжелыми нашивками. У него суровое, испитое лицо, нависшие
брови, придающие лицу выражение степной овчарки, и красный нос;
он невысок ростом, на вид сухощав и жилист, но осанка у него
внушительная и кулаки здоровенные. Принадлежит он к числу тех
простодушных, положительных, исполнительных и тупых людей,
которые больше всего на свете любят порядок и потому убеждены,
что их надо бить. Он бьет по лицу, по груди, по спине, по чем
попало, и уверен, что без этого не было бы здесь порядка.
Далее вы входите
в большую, просторную комнату, занимающую весь флигель, если не
считать сеней. Стены здесь, вымазаны грязно -голубою краской,
потолок закопчен, как в курной избе, - ясно, что здесь зимой
дымят печи и бывает угарно. Окна изнутри обезображены железными
решетками. Пол сор и занозист. Воняет кислою капустой, фитильною
гарью, клопами и аммиаком, и эта вонь в первую минуту производит
на вас такое впечатление, как будто вы входите в зверинец.
В комнате стоят
кровати, привинченные к полу. На них сидят и лежат люди в синих
больничных халатах и по -старинному в колпаках. Это -
сумасшедшие.
Всех их здесь
пять человек. Только один благородного звания, остальные же все
мещане. Первый от двери, высокий, худощавый мещанин с рыжими
блестящими усами и с заплаканными глазами, сидит, подперев
голову, и глядит в одну точку. День и ночь он грустит, покачивая
головой, вздыхая и горько улыбаясь; в разговорах он редко
принимает участие и на вопросы обыкновенно не отвечает. Ест и
пьет он машинально, когда дают. Судя по мучительному, бьющему
кашлю, худобе и румянцу на щеках, у него начинается чахотка.
За ним следует
маленький, живой, очень подвижной старик с острою бородкой и с
черными, кудрявыми, как у негра, волосами. Днем он прогуливается
по палате от окна к окну или сидит на своей постели, поджав по
-турецки ноги, и неугомонно, как снегирь, насвистывает, тихо
поет и хихикает. Детскую веселость и живой характер проявляет он
и ночью, когда встает затем, чтобы помолиться богу, то есть
постучать себя кулаками по груди и поковырять пальцем в дверях.
Это жид Мойсейка, дурачок, помешавшийся лет двадцать назад,
когда у него сгорела шапочная мастерская.
Из всех
обитателей палаты N 6 только ему одному позволяется выходить из
флигеля и даже из больничного двора на улицу. Такой привилегией
он пользуется издавна, вероятно, как больничный старожил и как
тихий, безвредный дурачок, городской шут, которого давно уже
привыкли видеть на улицах, окруженным мальчишками и собаками. В
халатишке, в смешном колпаке и в туфлях, иногда босиком и даже
без панталон, он ходит по улицам, останавливаясь у ворот и
лавочек, и просит копеечку. В одном месте дадут ему квасу, в
другом - хлеба, в третьем - копеечку, так что возвращается он во
флигель обыкновенно сытым и богатым. Все, что он приносит с
собой, отбирает у него Никита в свою пользу.
Делает это
солдат грубо, с сердцем, выворачивая карманы и призывая бога в
свидетели, что он никогда уже больше не станет пускать жида на
улицу и что беспорядки для него хуже всего на свете.
Мойсейка любит
услуживать. Он подает товарищам еду, укрывает их, когда они
спят, обещает каждому принести с улицы по копеечке и сшить по
новой шапке; он же кормит с ложки своего соседа с левой стороны,
паралитика. Поступает он так не из сострадания и не из каких
-либо соображений гуманного свойства, а подражая и невольно
подчиняясь своему соседу с правой стороны, Громову.
Иван Дмитрич
Громов, мужчина лет тридцати трех, из благородных, бывший
судебный пристав и губернский секретарь, страдает манией
преследования. Он или лежит на постели, свернувшись калачиком,
или же ходит из угла в угол, как бы для моциона, сидит же очень
редко. Он всегда возбужден, взволнован и напряжен каким -то
смутным, неопределенным ожиданием. Достаточно малейшего шороха в
сенях или крика на дворе, чтобы он поднял голосу и стал
прислушиваться не за ним ли это идут Не его ли ищут И лицо его
при этом выражает крайнее беспокойство и отвращение.
Мне нравится его
широкое, скуластое лицо, всегда бледное и несчастное, отражающее
в себе, как в зеркале, замученную борьбой и продолжительным
страхом душу. Гримасы его странны и болезненны, по тонкие черты,
положенные на его лицо глубоким искренним страданием, разумны и
интеллигентны, и в глазах теплый, здоровый блеск. Нравится мне
он сам, вежливый, услужливый и необыкновенно деликатный в
обращении со всеми, кроме Никиты. Когда кто -нибудь роняет
пуговку или ложку, он быстро вскакивает с постели и поднимает.
Каждое утро он поздравляет своих товарищей с добрым утром,
ложась спать - желает им спокойной ночи.
Кроме постоянно
напряженного состояния и гримасничанья, сумасшествие его
выражается еще в следующем. Иногда по вечерам он запахивается в
свой халатик и, дрожа всем телом, стуча зубами, начинает быстро
ходить из угла в угол и между кроватей. Похоже на то, как будто
у него сильная лихорадка. По тому, как он внезапно
останавливается и взглядывает на товарищей, видно, что ему
хочется сказать что -то очень важное, но, по - видимому,
соображая, что его не будут слушать или не поймут, он
нетерпеливо встряхивает головой и продолжает шагать. Но скоро
желанно говорить берет верх над всякими соображениями, и он дает
себе волю и говорит горячо и страстно. Речь его беспорядочна,
лихорадочна, как бред, порывиста и не всегда понятна, но зато в
ней слышится, и в словах и в голосе, что -то чрезвычайно
хорошее. Когда он говорит, вы узнаете в ном сумасшедшего ч
человека. Трудно передать на бумаге его безумную речь. Говорит
он о человеческой подлости, о насилии, попирающем правду, о
прекрасной жизни, какая со временем будет на земле, об оконных
решетках, напоминающих ему каждую минуту о тупости и жестокости
насильников. Получается беспорядочное, нескладное попури из
старых, но еще не допетых песен.
|
