|
На самом краю
села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на
ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое ветеринарный
врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была
довольно странная, двойная фамилия - Чимша -Гималайский, которая
совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по имени
и отчеству; он жил около города на конском заводе и приехал
теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же
гимназии Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой
местности давно уже был своим человеком.
Не спали. Иван
Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел
снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал
внутри на сене, и его не было видно в потемках.
Рассказывали
разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты,
Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не
была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни
железной дороги, а в последние десять лет всё сидела за печью и
только по ночам выходила на улицу.
- Что же тут
удивительного ! - сказал Буркин. - Людей, одиноких по натуре,
которые, как рак -отшелышк или улитка, стараются уйти в свою
скорлупу, на этом свете не мало. Быть может, тут явление
атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не
был еще общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а
может быть, это просто одна из разновидностей человеческого
характера, - кто знает Я не естественник и не мое дело касаться
подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как
Мавра, явление не редкое. Да вот, недалеко искать, месяца два
назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого
языка, мой товарищ. Вы о нем слышали, конечно. Он был
замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду,
выходил в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на
вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой
замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш,
то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в
чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник. Он
носил темные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда
садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним
словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое
стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать,
футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний.
Действительность
раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть
может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое
отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего
никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были
для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от
действительной жизни.
- О, как звучен,
как прекрасен греческий язык ! - говорил он со сладким
выражением; и, как бы в доказательство своих слов, прищурив глаз
и подняв палец, произносил - Антропос !
И мысль свою
Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны
только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что
-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на
улицу после девяти часов вечера или в какой -нибудь статье
запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно,
определенно; запрещено - и баста. В разрешении же и позволении
скрывался для него всегда элемент сомнительный, что -то
недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический
кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и
говорил тихо
- Оно, конечно,
так -то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.
Всякого рода
нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в
уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело Если кто из товарищей
опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой -нибудь проказе
гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером,
то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло. А на
педагогических советах он просто угнетал нас своею
осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными
соображениями насчет того, что вот -де в мужской и женской
гимназиях молодежь ведет себя дурно, очень шумит в классах, -
ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, - и
что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвертого
- Егорова, то было бы очень хорошо. И что же Своими вздохами,
нытьем, своими темными очками на бледном, маленьком лице, -
знаете, маленьком лице, как у хорька, - он давил нас всех, и мы
уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали
их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова.
Было у него странное обыкновение - ходить по нашим квартирам.
Придет к учителю, сядет и молчит и как будто что -то
высматривает. Посидит, этак, молча, час -другой и уйдет. Это
называлось у него поддерживать добрые отношения с товарищами ,
и, очевидно, ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и ходил
он к нам только потому, что считал своею товарищескою
обязанностью. Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся.
Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко
порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот
человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в
руках всю гимназию целых пятнадцать лет ! Да что гимназию Весь
город ! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали,
боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нем
кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как
Беликов, за последние десять - пятнадцать лет в нашем городе
стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма,
знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить
грамоте...
Иван Иваныч,
желая что -то сказать, кашлянул, но сначала закурил трубку,
поглядел на луну и потом уже сказал с расстановкой
- Да. Мыслящие,
порядочные, читают и Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей и
прочее, а вот подчинились же, терпели... То -то вот оно и есть.
- Беликов жил в
том же доме, где и я, - продолжал Буркин, - в том же этаже,
дверь против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю
жизнь. И дома та же история халат, колпак, ставни, задвижки,
целый ряд всяких запрещений, ограничений, и - ах, как бы чего не
вышло ! Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как,
пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака
на коровьем масле, - пища не постная, но и нельзя сказать, чтобы
скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нем
не думали дурно, а держал повара Афанасия, старика лет
шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который когда -то служил в
денщиках и умел кое -как стряпать. Этот Афанасий стоял
обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то
же, с глубоким вздохом
- Много уж их
нынче развелось !
Спальня у
Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом.
Ложась спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в
закрытые двери стучался ветер, в печке гудело; слышались вздохи
из кухни, вздохи зловещие...
И ему было
страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его
не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь
видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию,
был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в
которую он шел, была страшна, противна всему существу его и что
идти рядом со мной ему, человеку по натуре одинокому, было
тяжко.
- Очень уж шумят
у нас в классах, - говорил он, как бы стараясь отыскать
объяснения своему тяжелому чувству. - Ни на что не похоже.
И этот учитель
греческого языка, этот человек в футляре, можете себе
представить, едва не женился.
Иван Иваныч
быстро оглянулся в сарай и сказал
- Шутите !
- Да, едва не
женился, как это ни странно. Назначили к нам нового учителя
истории и географии, некоего Коваленко, Михаила Саввича, из
хохлов. Приехал он не один, а с сестрой Варенькой. Он молодой,
высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что
говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки бу -бу -бу...
А она уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная,
чернобровая, краснощекая, - одним словом, не девица, а мармелад,
и такая разбитная, шумная, всё поет малороссийские романсы и
хохочет. Чуть что, так и зальется голосистым смехом ха -ха -ха !
Первое, основательное знакомство с Коваленками у нас, помню,
произошло на именинах у директора. Среди суровых, напряженно
скучных педагогов, которые и на именины -то ходят по
обязанности, вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены
ходит подбоченясь, хохочет, поет, пляшет... Она спела с чувством
Виют витры , потом еще романс, и еще, и всех нас очаровала, -
всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь
- Малороссийский
язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает
древнегреческий.
Это польстило
ей, и она стала рассказывать ему с чувством и убедительно, что в
Гадячском уезде у нее есть хутор, а на хуторе живет мамочка, и
там такие груши, такие дыни, такие кабаки ! У хохлов тыквы
называются кабаками, а кабаки шинками, и варят у них борщ с
красненькими и с синенькими такой вкусный, такой вкусный, что
просто - ужас !
Слушали мы,
слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль.
- А хорошо бы их
поженить, - тихо сказала мне директорша.
Мы все почему
-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось
странным, что мы до сих пор как -то не замечали, совершенно
упускали из виду такую важную подробность в его жизни. Как
вообще он относится к женщине, как он решает для себя этот
насущный вопрос Раньше это не интересовало нас вовсе; быть
может, мы не допускали даже и мысли, что человек, который во
всякую погоду ходит в калошах и спит под пологом, может любить.
- Ему давно уже
за сорок, а ей тридцать... - пояснила свою мысль директорша. -
Мне кажется, она
бы за него пошла.
Чего только не
делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного,
вздорного ! И это потому, что совсем не делается то, что нужно.
Ну вот к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова,
которого даже и вообразить нельзя было женатым Директорша,
инспекторша и все наши гимназические дамы ожили, даже
похорошели, точно вдруг увидели цель жизни. Директорша берет в
театре ложу, и смотрим - в ее ложе сидит Варенька с этаким
веером, сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький,
скрюченный, точно его из дому клещами вытащили. Я даю вечеринку,
и дамы требуют, чтобы я непременно пригласил и Беликова и
Вареньку. Одним словом, заработала машина. Оказалось, что
Варенька не прочь была замуж. Жить ей у брата было не очень -то
весело, только и знали, что по целым дням спорили и ругались.
Вот вам сцена идет Коваленко по улице, высокий, здоровый
верзила, в вышитой сорочке, чуб из -под фуражки падает на лоб; в
одной руке пачка книг, в другой толстая суковатая палка. За ним
идет сестра, тоже с книгами.
- Да ты же,
Михайлик, этого не читал ! - спорит она громко. - Я же тебе
говорю, клянусь, ты не читал же этого вовсе !
- А я тебе
говорю, что читал ! - кричит Коваленко, гремя палкой по
тротуару.
- Ах же, боже ж
мой, Минчик ! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор
принципиальный.
- А я тебе
говорю, что я читал ! - кричит еще громче Коваленко.
А дома, как кто
посторонний, так и перепалка. Такая жизнь, вероятно, наскучила,
хотелось своего угла, да и возраст принять во внимание; тут уж
перебирать некогда, выйдешь за кого угодно, даже за учителя
греческого языка. И то сказать, для большинства наших барышень
за кого ни выйти, лишь бы выйти. Как бы ни было, Варенька стала
оказывать нашему Беликову явную благосклонность.
А Беликов Он и
к Коваленку ходил так же, как к нам. Придет к нему, сядет и
молчит.
Он молчит, а
Варенька поет ему Виют витры , или глядит на него задумчиво
своими темными глазами, или вдруг зальется
- Ха -ха -ха !
В любовных
делах, а особенно в женитьбе, внушение играет большую роль. Все
- и товарищи, и дамы - стали уверять Беликова, что он должен
жениться, что ему ничего больше не остается в жизни, как
жениться; все мы поздравляли его, говорили с важными лицами
разные пошлости, вроде того -де, что брак есть шаг серьезный; к
тому же Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь
статского советника и имела хутор, а главное, это была первая
женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, - голова у
него закружилась, и он решил, что ему в самом деле нужно
жениться.
- Вот тут бы и
отобрать у него калоши и зонтик, - проговорил Иван Иваныч.
- Представьте,
это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет
Вареньки и всё ходил ко мне и говорил о Вареньке, о семейной
жизни, о том, что брак есть шаг серьезный, часто бывал у
Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот,
решение жениться подействовало на него как -то болезненно, он
похудел, побледнел и, казалось, еще глубже ушел в свой футляр.
- Варвара
Саввишна мне нравится, - говорил он мне со слабой кривой
улыбочкой, - и я знаю, жениться необходимо каждому человеку,
но... всё это, знаете ли, произошло как -то вдруг... Надо
подумать.
- Что же тут
думать - говорю ему. - Женитесь, вот и всё.
- Нет, женитьба
- шаг серьезный, надо сначала взвесить предстоящие обязанности,
ответственность... чтобы потом чего не вышло. Это меня так
беспокоит, я теперь все ночи не сплю. И, признаться, я боюсь у
нее с братом какой -то странный образ мыслей, рассуждают они как
-то, знаете ли, странно, и характер очень бойкий. Женишься, а
потом, чего доброго, попадешь в какую -нибудь историю.
И он не делал
предложения, всё откладывал, к великой досаде директорши и всех
наших дам; всё взвешивал предстоящие обязанности и
ответственность, и между тем почти каждый день гулял с
Варенькой, быть может, думал, что это так нужно в его положении,
и приходил ко мне, чтобы поговорить о семейной жизни. И, по всей
вероятности, в конце концов он сделал бы предложение и
совершился бы один из тех ненужных, глупых браков, каких у нас
от скуки и от нечего делать совершаются тысячи, если бы вдруг не
произошел kolossalische Skandal. Нужно сказать, что брат
Вареньки, Коваленко, возненавидел Беликова с первого же дня
знакомства и терпеть его не мог.
- Не понимаю, -
говорил он нам, пожимая плечами, - не понимаю, как вы
перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как
вы можете тут жить !
Атмосфера у вас
удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя Вы чинодралы, у
вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как
в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами еще немного и
уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить.
Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне.
Или он хохотал,
хохотал до слез, то басом, то тонким писклявым голосом, и
спрашивал меня, разводя руками
- Шо он у меня
сидить Шо ему надо Сидить и смотрить.
Он даже название
дал Беликову глитай абож паук . И, понятно, мы избегали говорить
с ним о том, что сестра его Варенька собирается за абож паука .
И когда однажды директорша намекнула ему, что хорошо бы
пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого
человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал
- Не мое это
дело. Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие
дела мешаться.
Теперь слушайте,
что дальше. Какой -то проказник нарисовал карикатуру идет
Беликов в калошах, в подсученных брюках, под зонтом, и с ним под
руку Варенька; внизу подпись влюбленный антропос . Выражение
схвачено, понимаете ли, удивительно.
Художник, должно
быть, проработал не одну ночь, так как все учителя мужской и
женской гимназий, учителя семинарии, чиновники, - все получили
по экземпляру. Получил и Беликов. Карикатура произвела на него
самое тяжелое впечатление.
Выходим мы
вместе из дому, - это было как раз первое мая, воскресенье, и мы
все, учителя и гимназисты, условились сойтись у гимназии и потом
вместе идти пешком за город в рощу, - выходим мы, а он зеленый,
мрачнее тучи.
- Какие есть
нехорошие, злые люди ! - проговорил он, и губы у него задрожали.
Мне даже жалко
его стало. Идем, и вдруг, можете себе представить, катит на
велосипеде Коваленко, а за ним Варенька, тоже на велосипеде,
красная, заморенная, но веселая, радостная.
- А мы, - кричит
она, - вперед едем ! Уже ж такая хорошая погода, такая хорошая,
что просто ужас !
И скрылись оба.
Мой Беликов из зеленого стал белым и точно оцепенел. Остановился
и смотрит на меня...
- Позвольте, что
же это такое - спросил он. - Или, быть может, меня обманывает
зрение Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить
на велосипеде
- Что же тут
неприличного - сказал я. - И пусть катаются себе на здоровье.
- Да как же
можно - крикнул он, изумляясь моему спокойствию. - Что вы
говорите !
И он был так
поражен, что не захотел идти дальше и вернулся домой.
На другой день
он всё время нервно потирал руки и вздрагивал, и было видно по
лицу, что ему нехорошо. И с занятий ушел, что случилось с ним
первый раз в жизни. И не обедал. А под вечер оделся потеплее,
хотя на дворе стояла совсем летняя погода, и поплелся к
Коваленкам. Вареньки не было дома, застал он только брата.
- Садитесь,
покорнейше прошу, - проговорил Коваленко холодно и нахмурил
брови; лицо у него было заспанное, он только что отдыхал после
обеда и был сильно не в духе. Беликов посидел молча минут десять
и начал
- Я к вам
пришел, чтоб облегчить душу. Мне очень, очень тяжело. Какой -то
пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и еще одну особу, нам
обоим близкую. Считаю долгом уверить вас, что я тут ни при
чем... Я не подавал никакого повода к такой насмешке, - напротив
же, всё время вел себя как вполне порядочный человек.
Коваленко сидел,
надувшись, и молчал. Беликов подождал немного и продолжал тихо,
печальным голосом
- И еще я имею
кое -что сказать вам. Я давно служу, вы же только еще начинаете
службу, и я считаю долгом, как старший товарищ, предостеречь
вас. Вы катаетесь на велосипеде, а эта забава совершенно
неприлична для воспитателя юношества.
- Почему же -
спросил Коваленко басом.
- Да разве тут
надо еще объяснять, Михаил Саввич, разве это не понятно Если
учитель едет на велосипеде, то что же остается ученикам Им
остается только ходить на головах ! И раз это не разрешено
циркулярно, то и нельзя. Я вчера ужаснулся ! Когда я увидел вашу
сестрицу, то у меня помутилось в глазах. Женщина или девушка на
велосипеде - это ужасно !
- Что же
собственно вам угодно
- Мне угодно
только одно - предостеречь вас, Михаил Саввич. Вы - человек
молодой, у вас впереди будущее, надо вести себя очень, очень
осторожно, вы же так манкируете, ох, как манкируете ! Вы ходите
в вышитой сорочке, постоянно на улице с какими -то книгами, а
теперь вот еще велосипед. О том, что вы и ваша сестрица
катаетесь на велосипеде, узнает директор, потом дойдет до
попечителя... Что же хорошего
- Что я и сестра
катаемся на велосипеде, никому нет до этого дела ! - сказал
Коваленко и побагровел. - А кто будет вмешиваться в мои домашние
и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.
Беликов
побледнел и встал.
- Если вы
говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать, - сказал
он. - И прошу вас никогда так не выражаться в моем присутствии о
начальниках. Вы должны с уважением относиться к властям.
- А разве я
говорил что дурное про властей - спросил Коваленко, глядя на
него со злобой. - Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я честный
человек и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я
не люблю фискалов.
Беликов нервно
засуетился и стал одеваться быстро, с выражением ужаса на лице.
Ведь это первый раз в жизни он слышал такие грубости.
- Можете
говорить, что вам угодно, - сказал он, выходя из передней на
площадку лестницы. - Я должен только предупредить вас быть
может, нас слышал кто -нибудь, и, чтобы не перетолковали нашего
разговора и чего -нибудь не вышло, я должен буду доложить
господину директору содержание нашего разговора... в главных
чертах. Я обязан это сделать.
- Доложить
Ступай, докладывай !
Коваленко
схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился вниз
по лестнице, гремя своими калошами. Лестница была высокая,
крутая, но он докатился донизу благополучно; встал и потрогал
себя за нос целы ли очки Но как раз в то время, когда он
катился по лестнице, вошла Варенька и с нею две дамы; они стояли
внизу и глядели - и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше
бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем;
ведь теперь узнает весь город, дойдет до директора, попечителя,
- ах, как бы чего не вышло ! - нарисуют новую карикатуру, и
кончится всё это тем, что прикажут подать в отставку...
Когда он
поднялся, Варенька узнала его и, глядя на его смешное лицо,
помятое пальто, калоши, не понимая, в чем дело, полагая, что это
он упал сам нечаянно, не удержалась и захохотала на весь дом
- Ха -ха -ха !
И этим
раскатистым, заливчатым ха -ха -ха завершилось всё и
сватовство, и земное существование Беликова. Уже он не слышал,
что говорила Варенька, и ничего не видел. Вернувшись к себе
домой, он прежде всего убрал со стола портрет, а потом лег и уже
больше не вставал.
Дня через три
пришел ко мне Афанасий и спросил, не надо ли послать за
доктором, так как -де с барином что -то делается. Я пошел к
Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал;
спросишь его, а он только да или нет - и больше ни звука. Он
лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный, нахмуренный, и вздыхает
глубоко; а от него водкой, как из кабака.
Через месяц
Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и
семинария. Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было
кроткое, приятное, даже веселое, точно он был рад, что наконец
его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да,
он достиг своего идеала ! И как бы в честь его во время похорон
была пасмурная, дождливая погода, и все мы были в калошах и с
зонтами. Варенька тоже была на похоронах и, когда гроб опускали
в могилу, всплакнула. Я заметил, что хохлушки только плачут или
хохочут, среднего же настроения у них не бывает.
Признаюсь,
хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие.
Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные
физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства
удовольствия, - чувства, похожего на то, какое мы испытывали
давно -давно, еще в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы
бегали по саду час -другой, наслаждаясь полною свободой. Ах,
свобода, свобода ! Даже намек, даже слабая надежда на ее
возможность дает душе крылья, не правда ли
Вернулись мы с
кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и
жизнь потекла по -прежнему, такая же суровая, утомительная,
бестолковая, жизнь, не запрещенная циркулярно, но и не
разрешенная вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова
похоронили, а сколько еще таких человеков в футляре осталось,
сколько их еще будет !
- То -то вот оно
и есть, - сказал Иван Иваныч и за курил трубку.
- Сколько их еще
будет ! - повторил Буркин.
Учитель гимназии
вышел из сарая. Это был человек небольшого роста, толстый,
совершенно лысый, с черной бородой чуть не по пояс; и с ним
вышли две собаки.
- Луна -то, луна
! - сказал он, глядя вверх. Была уже полночь. Направо видно было
всё село, длинная улица тянулась далеко, верст на пять. Всё было
погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не
верится, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь
видишь широкую сельскую улицу с ее избами, стогами, уснувшими
ивами, то на душе становится тихо; в этом своем покое, укрывшись
в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна,
прекрасна, и кажется, что и звезды смотрят на нее ласково и с
умилением и что зла уже нет на земле и всё благополучно. Налево
с края села начиналось поле; оно было видно далеко, до
горизонта, и во всю ширь этого поля, залитого лунным светом,
тоже ни движения, ни звука.
- То -то вот оно
и есть, - повторил Иван Иваныч. - А разве то, что мы живем в
городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт
- разве это не футляр А то, что мы проводим всю жизнь среди
бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем
разный вздор - разве это не футляр Вот если желаете, то я
расскажу вам одну очень поучительную историю.
- Нет, уж пора
спать, - сказал Буркин. - До завтра !
Оба пошли в
сарай и легли на сене. И уже оба укрылись и задремали, как вдруг
послышались легкие шаги туп, туп... Кто -то ходил недалеко от
сарая; пройдет немного и остановится, а через минуту опять туп,
туп... Собаки заворчали.
- Это Мавра
ходит, - сказал Буркин.
Шаги затихли.
- Видеть и
слышать, как лгут, - проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на
другой бок, - и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь
эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что
ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать,
улыбаться, и всё это из -за куска хлеба, из -за теплого угла, из
-за какого -нибудь чинишка, которому грош цена, - нет, больше
жить так невозможно !
- Ну, уж это вы
из другой оперы, Иван Иваныч, - сказал учитель. - Давайте спать.
И минут через
десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на
бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у
дверей, закурил трубочку.
|
