|
|
|
А П Чехов -
Упразднили!
о произведении
Недавно, во время половодья, помещик, отставной прапорщик
Вывертов, угощал заехавшего к нему землемера Катавасова.
Выпивали, закусывали и говорили о новостях. Катавасов, как
городской житель, обо всем знал: о холере, о войне и даже об
увеличении акциза в размере одной копейки на градус. Он говорил,
а Вывертов слушал, ахал и каждую новость встречал восклицаниями:
«Скажите, однако! Ишь ты ведь! Ааа»...
— А отчего вы нынче без погончиков, Семен Антипыч? —
полюбопытствовал он между прочим.
Землемер не сразу ответил. Он помолчал, выпил рюмку водки,
махнул рукой и тогда уже сказал:
— Упразднили!
— Ишь ты! Ааа... Я газет-то не читаю и ничего про это не знаю.
Стало быть, нынче гражданское ведомство не носит уже погонов?
Скажите, однако! А это, знаете ли, отчасти хорошо: солдатики не
будут вас с господами офицерами смешивать и честь вам отдавать.
Отчасти же, признаться, и нехорошо. Нет уже у вас того вида,
сановитости! Нет того благородства!
— Ну, да что! — сказал землемер и махнул рукой. — Внешний вид
наружности не составляет важного предмета. В погонах ты или без
погонов — это всё равно, было бы в тебе звание сохранено. Мы
нисколько не обижаемся. А вот вас так действительно обидели,
Павел Игнатьич! Могу посочувствовать.
— То есть как-с? — спросил Вывертов. — Кто же меня может
обидеть?
— Я насчет того факта, что вас упразднили. Прапорщик хоть и
маленький чин, хоть и ни то ни сё, но всё же он слуга отечества,
офицер... кровь проливал... За что его упразднять?
— То есть... извините, я вас не совсем понимаю-с... — залепетал
Вывертов, бледнея и делая большие глаза. — Кто же меня
упразднял?
— Да разве вы не слыхали? Был такой указ, чтоб прапорщиков вовсе
не было. Чтоб ни одного прапорщика! Чтоб и духу их не было! Да
разве вы не слыхали? Всех служащих прапорщиков велено в
подпоручики произвести, а вы, отставные, как знаете. Хотите,
будьте прапорщиками, а не хотите, так и не надо.
— Гм... Кто же я теперь такой есть?
— А бог вас знает, кто вы. Вы теперь — ничего, недоумение, эфир!
Теперь вы и сами не разберете, кто вы такой.
Вывертов хотел спросить что-то, но не смог. Под ложечкой у него
похолодело, колени подогнулись, язык не поворачивался. Как жевал
колбасу, так она и осталась у него во рту не разжеванной.
— Нехорошо с вами поступили, что и говорить! — сказал землемер и
вздохнул. — Всё хорошо, но этого мероприятия одобрить не могу.
То-то, небось, теперь в иностранных газетах! А?
— Опять-таки я не понимаю... — выговорил Вывертов. — Ежели я
теперь не прапорщик, то кто же я такой? Никто? Нуль? Стало быть,
ежели я вас понимаю, мне может теперь всякий сгрубить, может на
меня тыкнуть?
— Этого уж я не знаю. Нас же принимают теперь за кондукторов!
Намедни начальник движения на здешней дороге идет, знаете ли, в
своей инженерной шинели, по-нынешнему без погонов, а какой-то
генерал и кричит: «Кондуктор, скоро ли поезд пойдет?» Вцепились!
Скандал! Об этом в газетах нельзя писать, но ведь... всем
известно! Шила в мешке не утаишь!
Вывертов, ошеломленный новостью, уж больше не пил и не ел. Раз
попробовал он выпить холодного квасу, чтобы прийти в чувство, но
квас остановился поперек горла и — назад.
Проводив землемера, упраздненный прапорщик заходил по всем
комнатам и стал думать. Думал, думал и ничего не надумал. Ночью
он лежал в постели, вздыхал и тоже думал.
— Да будет тебе мурлыкать! — сказала жена Арина Матвеевна и
толкнула его локтем. — Стонет, словно родить собирается! Может
быть, это еще и неправда. Ты завтра съезди к кому-нибудь и
спроси. Тряпка!
— А вот как останешься без звания и титула, тогда тебе и будет
тряпка. Развалилась тут, как белуга, и — тряпка! Не ты, небось,
кровь проливала!
На другой день, утром, всю ночь не спавший Вывертов запряг
своего каурого в бричку и поехал наводить справки. Решил он
заехать к кому-нибудь из соседей, а ежели представится
надобность, то и к самому предводителю. Проезжая через Ипатьево,
он встретился там с протоиереем Пафнутием Амаликитянским. Отец
протоиерей шел от церкви к дому и, сердито помахивая жезлом, то
и дело оборачивался к шедшему за ним дьячку и бормотал: «Да и
дурак же ты, братец! Вот дурак!»
Вывертов вылез из брички и подошел под благословение.
— С праздником вас, отец протоиерей! — поздравил он, целуя руку.
— Обедню изволили служить-с?
— Да, литургию.
— Так-с... У всякого свое дело! Вы стадо духовное пасете, мы
землю удобряем по мере сил... А отчего вы сегодня без орденов?
Батюшка вместо ответа нахмурился, махнул рукой и зашагал дальше.
— Им запретили! — пояснил дьячок шёпотом.
Вывертов проводил глазами сердито шагавшего протоиерея, и сердце
его сжалось от горького предчувствия: сообщение, сделанное
землемером, казалось теперь близким к истине!
Прежде всего заехал он к соседу майору Ижице, и когда его бричка
въезжала в майорский двор, он увидел картину. Ижица в халате и
турецкой феске стоял посреди двора, сердито топал ногами и
размахивал руками. Мимо него взад и вперед кучер Филька водил
хромавшую лошадь.
— Негодяй! — кипятился майор. — Мошенник! Каналья! Повесить тебя
мало, анафему! Афганец! Ах, мое вам почтение! — сказал он,
увидев Вывертова. — Очень рад вас видеть. Как вам это нравится?
Неделя уж, как ссадил лошади ногу, и молчит, мошенник! Ни слова!
Не догляди я сам, пропало бы к чёрту копыто! А? Каков народец? И
его не бить по морде? Не бить? Не бить, я вас спрашиваю?
— Лошадка славная, — сказал Вывертов, подходя к Ижице. — Жалко!
Вы, майор, за коновалом пошлите. У меня, майор, на деревне есть
отличный коновал!
— Майор... — проворчал Ижица, презрительно улыбаясь. — Майор!..
Не до шуток мне! У меня лошадь заболела, а вы: майор! майор!
Точно галка: крр!.. крр!
— Я вас, майор, не понимаю. Нешто можно благородного человека с
галкой сравнивать?
— Да какой же я майор? Нешто я майор?
— Кто же вы?
— А чёрт меня знает, кто я! — сказал Ижица. — Уж больше года,
как майоров нет. Да вы что же это? Вчера только родились, что
ли?
Вывертов с ужасом поглядел на Ижицу и стал отирать с лица пот,
предчувствуя что-то очень недоброе.
— Однако позвольте же... — сказал он. — Я вас все-таки не
понимаю... Майор ведь чин значительный!
— Да-с!!
— Так как же это? И вы... ничего?
Майор только махнул рукой и начал рассказывать ему, как подлец
Филька сшиб лошади копыто, рассказывал длинно и в конце концов
даже к самому лицу его поднес больное копыто с гноящейся
ссадиной и навозным пластырем, но Вывертов не понимал, не
чувствовал и глядел на всё, как сквозь решетку. Бессознательно
он простился, влез в свою бричку и крикнул с отчаянием:
— К предводителю! Живо! Лупи кнутом!
Предводитель, действительный статский советник Ягодышев, жил
недалеко. Через какой-нибудь час Вывертов входил к нему в
кабинет и кланялся. Предводитель сидел на софе и читал «Новое
время». Увидев входящего, он кивнул головой и указал на кресло.
— Я, ваше превосходительство, — начал Вывертов, — должен был
сначала представиться вам, но, находясь в неведении касательно
своего звания, осмеливаюсь прибегнуть к вашему
превосходительству за разъяснением...
— Позвольте-с, почтеннейший, — перебил его предводитель. —
Прежде всего не называйте меня превосходительством. Прошу-с!
— Что вы-с... Мы люди маленькие...
— Не в том дело-с! Пишут вот... (предводитель ткнул в «Новое
время» и проткнул его пальцем) пишут вот, что мы, действительные
статские советники, не будем уж более превосходительствами. За
достоверное сообщают-с! Что ж? И не нужно, милостивый государь!
Не нужно! Не называйте! И не надо!
Ягодышев встал и гордо прошелся по кабинету... Вывертов испустил
вздох и уронил на пол фуражку.
«Уж ежели до них добрались, — подумал он, — то о прапорщиках да
о майорах и спрашивать нечего. Уйду лучше...»
Вывертов пробормотал что-то и вышел, забыв в кабинете
предводителя фуражку. Через два часа он приехал к себе домой
бледный, без шапки, с тупым выражением ужаса на лице. Вылезая из
брички, он робко взглянул на небо: не упразднили ли уж и солнца?
Жена, пораженная его видом, забросала его вопросами, но на все
вопросы он отвечал только маханием руки...
Неделю он не пил, не ел, не спал, а как шальной ходил из угла в
угол и думал. Лицо его осунулось, взоры потускнели... Ни с кем
он не заговаривал, ни к кому ни за чем не обращался, а когда
Арина Матвеевна приставала к нему с вопросами, он только
отмахивался рукой и — ни звука... Уж чего только с ним не
делали, чтобы привести его в чувство! Поили его бузиной, давали
«на внутрь» масла из лампадки, сажали на горячий кирпич, но
ничто не помогало, он хирел и отмахивался. Позвали, наконец, для
вразумления отца Пафнутия. Протоиерей полдня бился, объясняя
ему, что всё теперь клонится не к уничижению, а к возвеличению,
но доброе семя его упало на неблагодарную почву. Взял пятерку за
труды, да так и уехал, ничего не добившись.
Помолчав неделю, Вывертов как будто бы заговорил.
— Что ж ты молчишь, харя? — набросился он внезапно на казачка
Илюшку. — Груби! Издевайся! Тыкай на уничтоженного! Торжествуй!
Сказал это, заплакал и опять замолчал на неделю. Арина Матвеевна
решила пустить ему кровь. Приехал фельдшер, выпустил из него две
тарелки крови, и от этого словно бы полегчало. На другой день
после кровопролития Вывертов подошел к кровати, на которой
лежала жена, и сказал:
— Я, Арина, этого так не оставлю. Теперь я на всё решился... Чин
я свой заслужил, и никто не имеет полного права на него
посягать. Я вот что надумал: напишу какому-нибудь
высокопоставленному лицу прошение и подпишусь: прапорщик
такой-то... пра-пор-щик... Понимаешь? Назло! Пра-пор-щик...
Пускай! Назло!
И эта мысль так понравилась Вывертову, что он просиял и даже
попросил есть. Теперь он, озаренный новым решением, ходит по
комнатам, язвительно улыбается и мечтает:
— Пра-пор-щик... Назло!
|
|
|
|
